попался за что-то в руки полиции, и его куда-нибудь увезли. Я звал Лягву жить у нас, но он не хочет. Родственники Клавдии Ильиничны еще до немцев напрятали в землю много зерна и дали ей два мешка. А у нас хлеба мало, и Витька уговорил Лягву жить у него. Немножко обидно, но ничего не поделаешь.

Витька, так же, как и я, никуда не ходит из дому. Лягва же носится по городу. Раза два на день навещает меня. Тихо выскользнет из-за двери, плотно прикроет ее. Угостит моченым яблоком. Скажет, что три штуки стянул на базаре. И садится на пол у стены. Достает из кармана железную коробочку, шелушит в нее сигаретные окурки.

— Сегодня одну бабу в полицию свели.

— За что?

— Собачиной торговала. Бабы ее всю заплевали. Полицай увел, а то б не так досталось! От собачины, говорят, болеют.

— Чем?

— Не знаю. Глисты вроде съедают человека.

— Дмитрия не встречал? — спрошу я.

— Нет. Нигде не видно. Видел мать Козыря.

— Ну? — Я даже приподнимаюсь на локтях.

Мы решили не говорить ей о нашем возвращении. Спросит про Козыря, что мы скажем? Немного подождем, может, он объявится.

— Я ничего про вас не сказал ей, — говорит Лягва. — У Крысы мать померла. Он теперь на Гражданской у бабки живет. Но с гражданскими не водится. Сюда ходит. Его в полиции били.

— Почему?

— Стащил что-то у немца. Айда на базар? — неожиданно предлагает он.

— Не хочется, Лягва.

На лице его появляется презрительная гримаса.

— Мать не пускает?

— Да нет же, Петька! Она ничего не скажет! Холодно там, а я больной.

— Больной. Ха-ха!

— Витька что делает?

— Да ничего! Лежит целыми днями, как и ты. Эх, вы!

Он присаживается к двери, подпирает ее спиной, чтоб мама неожиданно не вошла. Закуривает.

— Дай потянуть, Лягва.

Я затягиваюсь, голова начинает кружиться, веки разом слабеют. Даже разговаривать не хочется.

— Я побежал. Завтра загляну.

Он бесшумно исчезает. И если в это время его не встретят ни Дина, ни мама, они не узнают, что он побывал у меня.

…За дверью, ведущей не в кухню, а в другую комнату, послышался голос сестры.

— Я уже перевязывала этого бойца, Оля, — говорит она с раздражением, — ты лучше покорми его.

— Но он же еще вчера умер, Дина! Я его похоронила! — возражает подруга.

— Нет, не умер. У него дома жена, двое детей, старушка мать. Он сам говорил мне об этом. Ему надо обязательно остаться живым, понимаешь?

Смешные они. До сих пор играют в куклы. В углу за тумбочкой у них госпиталь. Перевязывают раненых, кормят. Хоронят на кладбище под кроватью.

Вчера после обеда я долго спал. Проснувшись, лежал просто так, глаз не открывал, прислушивался к звукам. За дверью послышался шепот.

— Дай я одним глазком посмотрю, — просила Оля.

— Он спит, — отвечала сестра, — и мы разбудим его. А ему покой нужен.

Оля все-таки настояла. Дверь чуть скрипнула. Девочки вошли. Я чувствовал их движение, и мне стало смешно. Захотелось напугать их, открыл глаза, поморгал, будто только очнулся. Пугать расхотелось, и я сказал:

— Чего уставились?

Но тут же решил побеседовать с ними.

— Где мама? — спросил я.

— Бабушке Варе обед понесла, — сказала сестра. — Пойдём, Оля.

И они вышли.

Я думал о бабушке. Она по-прежнему живет в своем разбитом доме. В маленькой кухоньке там стены и потолок целы. Крыша не протекает. Сколько мама ни уговаривает бабушку перейти к нам, жить в тепле, та не соглашается. Боится, что дом растащат на дрова. Зачем ей этот дом? Когда окрепну, постараюсь уговорить бабушку перейти к нам.

У меня ничего не болит. Но если встану на ноги, голова начинает кружиться. Меня шатает в стороны. Подступает тошнота. Выпиваю воды и поскорей забираюсь в постель. Мама приводила городского врача Лухновского. Он не уехал из города, у кого-то скрывался. Теперь живет в своем доме. Промышляет чем-то на базаре. Врач осмотрел меня, выслушал.

— Ничего страшного нет, — сказал он маме, — волноваться не надо. Боря отдохнет и поправится.

Мама угостила врача чаем, они пошептались, и он ушел.

Вера Александровна принесла мне книжек, некоторые интересные. Но я мало читаю — устают глаза, начинают слезиться. Закрою их, и не сплю, только дремлю. А всякие видения представляются мне, будто во сне. То вижу себя не дома, а где-то в поле. Бегу по глубокому снегу, кричу, машу руками. Это я хочу догнать сани, на которых едут ребята и мужики. Они не слышат моего голоса. Витька стоит в санях, машет кнутом, свистит зачем-то. Меня уж догоняют овчарки, за ними Темнолицый, полицай в белых валенках и с плеткой в руках. Собаки вот-вот схватят. Тут я открываю глаза, переворачиваюсь на другой бок. Жду, когда начну видеть что-нибудь другое.

Захочется пить.

— Дин! — зову я.

Сестра тут как тут.

— Дай водички.

Она приносит в кружке отвар из сахарной свеклы.

— Ты водички дай, — говорю я.

— Попей этого, тогда воды дам. Ты же недавно пил воду. От нее никакой пользы нет. А в отваре сахар, — ласково и наставительно повторяет она слова мамы.

Я пью, воды теперь не хочется.

— Спасибо, — говорю я, хотя прежде никогда сестру не благодарил. Считал, что «спасибо» говорят только чужим людям и взрослым.

— Больше ничего не хочешь, Боря?

— Ничего.

Она любит меня. Не говорит об этом, но я чувствую. Когда мама приносит поесть и я ем, а мама сидит в ногах и мы беседуем, Дина вдруг обнимает ее за шею, прижмется к ней. Шепчет на ухо, что вот, мол, хорошо, что я жив и вернулся. И мы всегда будем вместе. А когда кончится война, отец тоже вернется, и будет просто чудесно!

…За окном начинает смеркаться. Углы комнаты заполняются темнотой. Она закрывает забитые досками окна на улицу. По ступенькам веранды кто-то взбегает, дверь открывается. Это мама.

— Фух, бегом бежала! — говорит она весело, хотя секунду назад лицо ее выражало испуг. — Боялась, что Иди-дома захватит меня на улице.

Она ставит корзину у стола. Присаживается у кровати, не раздеваясь.

— Как чувствуешь себя?

От нее тянет морозом, и как она улыбается!

Я смеюсь, глажу ее руку.

— Мне хорошо, мам!

— Иди дома! Иди дома! — доносится хриплый голос с улицы. Стучат копыта. Затихли.

— Промчался, — говорю я.

Это проскакал на лошади усатый жандарм. Ежедневно, едва стемнеет, он носится как угорелый по улицам. Размахивает плеткой, кричит эти два слова. Наскочит на кого, стегает плеткой. Его все зовут Иди-дома.

Хочется сказать маме что-нибудь приятное.

— А я хожу уже, мам! — неожиданно говорю я.

Отбрасываю